| Уродов
и людей прибыло
В Москве и Петербурге проходят
закрытые показы фильма «Груз 200»
Дмитрий Быков
Алексей Балабанов снял одиннадцать картин
и приступил к двенадцатой - пора, вероятно, озаботиться поиском
некоей художественной доминанты его мира. Большинство российских
кинокритиков обрадовались его последней работе - "Грузу 200", и
это в какой-то степени объяснимо: люди так же изголодались по мрачной
правде, как и в середине восьмидесятых. Тогда, на фоне позднее-советского
гламура (хотя слова такого еще не было), чернуха тоже воспринималась
на ура. В случае Балабанова, однако, я поостерегся бы отождествлять
мрачность и правду: Балабанов принадлежит к немногочисленным, но
неизменно мощным художникам, которых волнует не художественная достоверность,
а собственный внутренний ад. С ним он и пытается справиться, используя
в качестве предлога то проблемы русского национального самосознания
(оба "Брата"), то мотивы русского модерна ("Про уродов и людей",
"Трофим"), то классику абсурда ("Счастливые дни" по Беккету и "Замок"
по Кафке).
Таким художником, кстати, был и Пазолини - не называть же "Сало,
или 120 дней Содома" антифашистской картиной. Там, впрочем, случай
более откровенный - автор явно удовлетворяет собственные страсти,
далеко не эстетического свойства, используя антифашистский пафос
в качестве прикрытия, этически довольно сомнительного. Можно сколько
угодно философствовать о том, что Пазолини в своей драме анализирует
природу насилия, - но, как заметил Толстой по поводу купринской
"Ямы", "сколько бы он ни возмущался, видно, что описывая - он наслаждается,
и от человека со вкусом скрыть это нельзя". Балабанов, конечно,
не наслаждается - если в "Сало" полно красиво снятого насилия, то
у Балабанова оно почти всегда омерзительно, грубо, отталкивающе.
В "Жмурках" есть чуть не пятиминутный эпизод с извлечением пули
- эпизод подозрительно серьезный, выламывающийся даже из стилистики
черной комедии: Алексей Панин предлагал режиссеру изобразить все
требуемое страдание лицом, но тот настоял на долгой, натуралистической,
кровавой сцене. Балабанов - подобно, скажем, Ханеке в "Забавных
играх" - испытывает зрителя на выносливость и попутно делает соучастником
зла, потому что всю жизнь, кажется, ищет ответ на единственный вопрос:
где предел насилия и где та сила, которая его остановит? Есть ли
на свете что- нибудь, способное выдержать столкновение с абсолютным
злом и противостоять ему? Пока Балабанов ничего такого не обнаружил
и не выдумал. В общем, ему не позавидуешь. Только в "Грузе 200"
забрезжила как будто надежда.
Драматургически вся эта история очень уж слаба и запутанна - но
в шедевре (пусть довольно неровном - ровных шедевров не бывает)
минусы обращаются в плюсы. Так даже таинственнее. Мы ничего толком
не знаем о персонаже Алексея Серебрякова, который живет под Питером
с подругой Антониной и прислуживающим ему вьетнамцем по кличке Сунька.
Знаем только, что герой отсидел, что признался в убийстве, дабы
не оговорили невиновного, и много думает о механизмах совести, которая
кажется ему приметой бытия Божия. Но вот какие отношения связывают
этого мечтателя, желающего построить между Ленинградом и Ленинском
Город Солнца, и маньяка, блистательно и страшно сыгранного Алексеем
Полуяном, - мы понятия не имеем, и Балабанов нам тут не помощник.
Мы узнаем только, что мечтатель что-то должен менту, какие-то у
них были свои тайные договоренности и давние дела, - и поэтому герой
Серебрякова берет на себя убийство, хотя совершил его маньяк. При
этом бывший зэк, много размышляющий о совести, не может не знать,
что ему светит вышка (что и происходит - причем показан и сам расстрел
во всей его чудовищной будничности; не очень понимаю, зачем в картине
эта сцена, - то ли Балабанову просто нравятся такие эпизоды, то
ли он намекает, что убивают на свете сплошь и рядом, а потому его
маньяк не такое уж исключение). Но вот герой берет на себя убийство
- что больше похоже на самоубийство, - и его сожительница Антонина,
тоже чрезвычайно загадочная, осуществляет акт возмездия. Антонина
и есть самое интересное в фильме - поскольку Балабанов любит по-настоящему
всего двух героев. Маньяка - как абсолютное воплощение зла. И Антонину
- как воплощение хмурого, немногословного, неприветливого добра.
Ее сыграла Наталья Акимова (вы можете ее помнить по "Зеркалу для
героя", периодически она мелькала в сериалах - в частности, в "Ментах").
Это очень сильная петербургская актриса, а в "Грузе" она творит
чудеса - особенно заметные на фоне довольно слабой игры прочих полуэпизодических
персонажей. Их очень мало, кстати. Балабанов издевательски называет
"Груз" картиной о любовном треугольнике - сильно сказано, ежели
учесть, что в качестве одной из вершин этого треугольника выступает
труп, мертвый десантник, прилетевший из Афгана в цинковом гробу
(здесь воспроизводится класический миф о мертвом женихе - у картины
Балабанова вообще добротные мифологические корни). Есть еще пришитый
к сценарию на живую нитку профессор из Ленинграда Артем, которого
все случившееся так потрясло, что он отрекся от научного коммунизма
и пожелал креститься. В финале есть хороший диалог: Артем приходит
в храм и интересуется, где тут проводится обряд крещения. "Это не
обряд, это таинство", - важно поправляет его старушка, продающая
свечи. Таким образом Балабанов заодно снимает любые вопросы насчет
того, как его профессор пришел к вере: таинство, и нечего туда лезть.
Согласимся. Однако нельзя не заметить, что и эволюция профессора,
и мотивы действий прочих героев (зачастую совершенно необязательных,
как профессорский брат) для нас темны и непринципиальны. А вот с
Антониной все понятно - воплощает справедливость. Справедливость
не бывает особо привлекательной, и Акимова играет свою героиню честно,
жестко, без тени слащавости. Но вся надежда - только на нее, потому
что остальные бессильны. Пожалуй, именно на таких, как Антонина,
и держится балабановский мир: прочие либо маньяки, либо алкоголики,
либо сволочи.
Я не склонен думать, что Алексей Балабанов действительно умеет любоваться
только насилием, чувствует себя в своей тарелке, только работая
в эстетике безобразного. Это было бы слишком просто. Один отличный
кинокритик так и сказал после просмотра: удивительно, мол, как человек
с настолько помраченным сознанием способен оставаться профессионалом
столь высокого класса. В том-то и дело: я не думаю, что балабановское
сознание помрачено. Оно, мне кажется, вполне адекватно воспринимает
мир - просто интересует его в этом мире по-настоящему только то,
что Даниил Хармс назвал "чистотой порядка". Это можно назвать беспримесностью,
последовательностью, цельностью - так или иначе Балабанова интересует
только до конца выраженный, внятный тип. Это позиция абсолютно эстетская,
но по-своему достойная уважения: согласимся ли мы, что Данила Богров
однозначно прекрасен? Не думаю. Но есть ли у нас основания считать
его цельным и законченным художественным типом, подсмотренным вдобавок
в нашей с вами реальности? Несомненно. "Не знаю, герой ли это нашего
времени, но это герой", - буркнул Балабанов в одном из телеинтервью,
когда его спросили, равняться ли на "брата" или погодить. Та же
цельность и последовательность, та же готовность идти до конца -
во всех его героях, в том числе и в красавице из легкой комедии
"Мне не больно", и в отважной якутке из "Реки", и в обитателях "Замка".
Так вот, маньяк и Антонина - именно абсолютно цельные, идеально
законченные персонажи, и судьба их сводит не просто так: они полярны
и потому обязаны взаимно уничтожиться.
Вспомним: ведь в надрывножалостном, хотя и жестоком с виду фильме
"Про уродов и людей" мелкому бесу Иоганну никто так и не смог ничего
противопоставить. В нем все было омерзительно до предела - все,
вплоть до постоянного поедания морковки со сметаной; он не был даже
похотлив - им ничто не двигало, кроме тупой и гнусной алчности да
еще подспудной страсти к разрушению чужих судеб. Только природа,
кажется, умудрилась что-то сделать с этой дрянью - вряд ли он уцелеет,
уплывая на льдине. Люди перед ним расступались, как масло под ножом.
И "брата" никто не сумел остановить, вся Америка спасовала. И мальчик
Иван из "Войны" всех чеченцев перепобеждал. Что может остановить
человека, у которого ничего нет внутри - совершенная, идеальная
пустота, как в том знаменитом пустом трамвае, который бегал по рельсам
в первом "Брате", четко сигнализируя об истинном авторском отношении
к герою? Что вообще есть прочного в этом тотально сгнившем мире,
который Балабанов изображает всю жизнь, беря в качестве модели то
поздний СССР, то девяностые годы, то серебряный век? В "Грузе 200"
вдруг забрезжила надежда: правда, там есть и еще один Хороший Человек.
Мертвый десантник. Но этот хороший мертвый десантник никакого маньяка,
к сожалению, не остановит. Остается надежда на таинственную Антонину
из одинокого дома под Ленинградом.
Откуда она взялась? Как поняла, что мент подставил ее возлюбленного?
Что она знает о темных отношениях, связывающих этого возлюбленного
с ментом? Почему она терпела запои и придури своего бывшего зэка,
мечтающего о новой утопии? Что заставляет ее спасать чиновничью
дочку, случайно оказавшуюся в ее доме по прихоти пьяного "мажора"-ухажера?
Все темно, и все понятно. В критические минуты вдруг невесть из
каких глубин поднимается спаситель - чтобы потом так же таинственно
кануть. Но только он способен положить конец извращенному мучительству
- потому что у него-то рука не дрогнет. Балабанов любит людей, которые
метко стреляют, не особо задумываясь. Случай Антонины - тот самый.
"Я стреляю, и нет справедливости справедливее пули моей". Многие,
конечно, напишут о том, что фильм Балабанова мрачен и страшен. Не
знаю. Мне в нем впервые померещилась надежда - хотя претензий к
этой картине у меня множество, и главная связана с концепцией. Она,
как всегда у Балабанова, довольно искусственна: вот, был абсолютно
фальшивый мир, в котором слащавое сюсюканье попсы и тошнотворное
шамканье генсеков сочетались с корневой тайной злобой и мерзостью,
которая уже перла во всещели, росла как на дрожжах и подпитывалась
всеобщей ложью. У меня как раз такое чувство, что сегодняшняя Россия
- это все то же самое, образца 1984 года, минус все то хорошее,
что в СССР все-таки было. Но об этом спорить бессмысленно - Балабанов
наверняка ответит, что мне в 1984 году жилось хорошо, а он знает,
как все было. Будем считать, что знает. За Антонину ему все прощается.
комментарии:
|
